Люди, обладавшие космическим сознанием 12 страница

Далее Уитмен, по-видимому, предвещает появление нового человечества: «Человечество, выведенное в соответственную человеческую породу, родившееся соответственным образом, возросшее при правильных гармоничных условиях внешней и внутренней жизни, при соответственной деятельности и развитии, - при таких условиях подобные люди, вероятно, найдут, что для них достаточно лишь жить; во всех своих отношениях к природе, в самом факте своей жизни они откроют и достигнут счастья. Их существо вечно будет напоено живительным экстазом, превосходящим все удовольствия, которые можно получить от богатства, увеселений, даже от ума, наук и искусств» [195:249]. И наконец, «Единственная полная, настоящая поэма - природа - спокойно существует в Божественном предначертании. В ней заключается все, все самодовлеющее. Она не обращает внимания на сегодняшних критиков, на бесцельных, многоречивых болтунов. И вот до сознания духа, до мысли доходит нечто, перед которым безмерно уменьшаются, теряют общий смысл демократия, искусство, литература и прочее. Это нечто вполне удовлетворяет. Это нечто есть ВСЕ и идея Всего с сопровождающей его идеей вечности, и душа сама собой радостная, неразрушимая, всюду входя, несется вперед по бесконечности. Вечно звучит пульсация всей природы, всего духа. Вечное биение, вечное повышение и понижение в жизни материи - под ней я знаю, чувствую, что смерть не конец, но лишь истинное начало, я знаю, чувствую, что ничто, ни душа, ни вещество не может пропасть, ни даже умереть» [195:253].

Уитмен выразил здесь то, что мы называем космическим сознанием.

До Уитмена почти все люди, обладавшие космическим сознанием, подчинялись ему. Они смотрели на космическое сознание, как на нечто, лежащее вне человека, и сверхъестественное, отделяющее их от прочих людей. Почти всегда космически-сознательные люди желали помочь человечеству - потому что их нравственное чувство достигало необычайной высоты и чистоты вследствие появления космического сознания. Но ни один из них не чувствовал и не представлял себе необходимости постоянно пользоваться своим внутренним прозрением. Человек не подчинял себе, не овладевал, не пользовался новой способностью, а наоборот, она подчинила его себе, она пользовалась им. I

Очевидно, это случилось с ап. Павлом, когда он, охваченный величием и светом нового чувства, сразу перестал ценить в действительности совершенно равносильную божественность его прежних способностей. Почти то же самое можно сказать и о Будде.

Вред для всего человечества от однобокой морали - неизмерим. Мы все страдали и страдаем лишь потому, что эти два человека приняли эту неправильную точку зрения.

Вред неизмеримо огромный. Он получился от воспитавшегося презрения к «плоти», к «ветхому человеку», от учения, что одна часть человека хороша и ее следует развить, а другая скверна и ее надо искоренять, а если не можешь искоренить, то хоть скрывать. Вред такой ложной точки зрения так громаден, что временами он заставляет почти забывать еще большее, чем вред, добро, принесенное человечеству этими двумя людьми. Нельзя сказать, чтобы ап. Павел и Будда были ответственны в возникновении монашества и аскетизма. Лекки [114:108] указывает, что в их время это движение уже началось. Но никто не станет отрицать, что эти люди чрезвычайно повлияли на рост движения отречения от удовольствий в пользу так называемой чистоты, т. е. в пользу отречения от просто сознательной для космически-сознательной жизни.

Множество писателей проследили все зло, проистекшее от этих учений, вплоть до его первоначального источника. Кидд с огромной силой и правдивостью указал на бесконечно большой порыв к самоотречению, характеризующий первые века христианства. Он указал, что хотя это был и «неразумный» порыв, но что значение его было глубже разумности. Он указал, что если человечество желает прогрессировать, то такие противообщественные, даже анархические течения являются необходимостью - хотя, конечно, вредно, когда они имели такую страшную силу, как в первые века христианства. Но вот чего Кидд [108:125г] не указал: откуда у ап. Павла, Будды и их первых последователей взялось прозрение, породившее в них такую уверенность, что она подвигла их и заставила весь мир последовать за ними?

В уравновешивании действия и противодействия лежит причина равновесия. Высшая и низшая жизнь, альтруистическая и эгоистическая жизнь духа и пяоти, жизнь особи и расы, космическая и сознательная жизнь - равновесие этих противодействующих - есть главное начало современного мира, дающее миру движение и стойкость, все равно как центробежные и устроительные силы одновременно дают движение и стойкость вселенной [138:182].

Быть может, Уитмен - первый человек, который, обладая полным космическим сознанием, преднамеренно восстал против него, победил его и сделал его своим рабом наряду с простым сознанием, с самосознанием и объединил все их в единое целое, в свою единую личность. Уитмен ясно видел, что хотя эта новая способность и божественна, однако она не сверхъестественнее, чем зрение, слух, вкус, осязание или любое иное чувство нашего простого сознания. Вследствие этого Уитмен не позволил этому новому чувству взять над собой верх и поработить всю его личность. Он верит в эту новую способность, но он говорит, что его прежнее «Я» не должно ни покоряться новому, ни подавлять его, что обе способности должны вместе работать для него. Надо заметить, что тот, кто этого не понимает, тот никогда не разберется в «Leaves of Grass».

Разберем еще указание на космическое чувство в поэме Уитмена «Молитва Колумба» [193:323]. Она была написана Уитменом под впечатлением болезни, горя, заброшенности, которые ему пришлось пережить в 1874-1875 годах, когда ему было 55-56 лет.

Молитва эта полна указаний на чисто личные переживания Уитмена.

Обращаясь к Богу, он говорит:

«Ты знаешь возвышенные мечтания и прозрения моей

возмужалости. О, я уверен - они истинно исходили от Тебя! Упорство, увлечение, несокрушимая воля, Могущественное, внутренне ощущаемое веление, более

сильное, чем слова, Голос с небес, шепчущий мне даже во сне, Все это сопутствует мне!

Еще одно усилие. Этот бледный песок - мой алтарь! Ты, о Боже, озарил мою жизнь.

Лучом света неизменного, неисповедимого, дарованного Тобою,

Света, редкого, неизреченного, освещающего самый свет, Не выразимого никакими знамениями, описаниями, языками.

И за это, о Боже, в моем последнем слове здесь на коленях,

Старик, нищий и разбитый параличом, я благодарю Тебя.

Мои руки, мои ноги обессилели,

Мой мозг запутался в терзаниях,

Пусть прейдут старые леса - я не уйду.

Я крепко прилип к Тебе, о Боже, как ни хлещут меня волны,

Тебя, Тебя, по крайней мере, знаю я».

Свыше 20 лет ведомый этим кажущимся сверхъестественным озарением, он повиновался его велениям, как если бы они исходили от самого Бога.

Он «любил землю, солнце, животных, презирал богатство, давал милостыню всем, кто просил, отстаивал глупых и помешанных, отдал свой доход и труд в чужую пользу» [193:273] - делал все, как ему приказывал божественный голос, и теперь он вознагражден: он беден, болен, параличей; все его презирают, от него отвернулись, и он умирает. Всю жизнь он посвятил проповеди человечеству. Эта проповедь была ему дороже жизни, семьи. Ее не слушают, над ней смеются. Что он скажет Богу? Но Бог знает все, и он поручает себя воле Божией. Он говорит, что не знает ни людей, ни своих собственных произведений. Он не может судить, как «Leaves of Grass» действует на людей. Но у него было вдохновение, озарение, мощь, чувство, внутренний голос, повелевавший ему. Откуда все это? Он уверен, что все это от Бога. Далее он говорит о редко кого озаряющем свете, который превыше всех описаний и языков. И все это говорится уже не энтузиастом, а измученным жизнью человеком, который уже ничего не получает от жизни и ничего не желает, кроме смерти!

Уитмен благодарит Бога за Его доброту - это невольно заставляет припомнить благодарность Бэкона за «дары и милости». Бэкон писал это летом 1621 года, когда его внутренняя и внешняя жизнь была так же разбита, как жизнь Уитмена в 1875 г.

В июне 1888 г. Уитмен опять сильно заболел. Он думал, что уже пришла смерть. Прощаясь с людьми, он пишет стихотворение [193:403], где говорит, что его поэмы крайне слабы по сравнению с импульсом, под влиянием которого они были написаны. В стихотворении космическое сознание описано очень образно и сильно.

Уитмен, несмотря на ожидание смерти, не умер. После кризиса к нему по временам все еще приходило озарение, пока наконец в 1891 году оно не исчезло навсегда.

Люди, обладающие космическим сознанием, видят стройность, закономерность вселенной, они видят, что «все добро есть». Они видят, что вся вселенная дружественно относится к человеку. Уитмен поминутно говорит: «Я говорю вам, что зла не существует»; «Ясна и нежна моя душа, ясно и нежно все, что не моя душа». Когда его спросили, хорошо ли родиться, он ответил: «Так же хорошо, как умереть». Данте говорит, что при озарении этим светом все делается совершенным, даже то, что обычно кажется несовершенным.

Космическое сознание, когда оно охватывает человека, заметно меняет и саму его внешность, общее выражение лица, взгляда. После периода озарения - пишущему эти строки это лично известно по нескольким случаям - перемена во внешности человека продолжается месяцами, даже годами.

Об Уитмене пишет мисс Елена Прайс:

«Однажды утром в 1866 г., когда Уолт Уитмен жил у нас в Нью-Йорке, прошло уже минут десять или более после звонка к чаю, когда он наконец спустился из своей комнаты и мы все собрались около стола. Я обратила на него внимание, как только он вошел: он весь светился светом и какой-то возвышенностью, почти неудержимая радость сияла в его лице и, казалось, наполняла все его существо. Это было тем заметнее, что его обычным настроением было ясное, готовое к веселости спокойствие... Я знала, он работал над новым изданием своей книги, и надеялась, что при случае он скажет что-нибудь, чтобы разъяснить нам тайну его загадочной радости. К несчастью, все за столом были заняты предметом обще ■ го разговора. При каждой паузе я ждала услышать от него что-нибудь, но нет - кто-нибудь начинал говорить, и я прямо чуть не рассердилась от нетерпения и досады. Казалось, что он слушал и даже смеялся над некоторыми замечаниями говоривших, но сам не проронил ни слова. И лицо его продолжало сиять тем же блеском и очарованием, как будто он вкусил от божественного эликсира. Выражение это было так замечательно, что я мотла бы усом-

ниться в нем, если бы оно не было замечено и другими, кроме меня».